Неточные совпадения
Голоса двух женщин. Милости твоей, отец, прошу!
Повели,
государь, выслушать!
Справедливый
государь Александр Благословенный разоблачил его притворство, сослал в Сибирь, а в поношение ему
велел изобразить его полуголым, в рубище, с протянутой рукой и поставить памятник перед театром, — не притворяйся, шельма!
Один из них, повидимому главный, объявил нам, что он сейчас
поведет нас к
государю.
Государь отвечал, что это было бы несправедливо относительно других сосланных, но, взяв во внимание представление наследника,
велел меня перевести во Владимир; это было географическое улучшение: семьсот верст меньше.
В ней было изображено, что
государь, рассмотрев доклад комиссии и взяв в особенное внимание молодые лета преступников,
повелел под суд нас не отдавать, а объявить нам, что по закону следовало бы нас, как людей, уличенных в оскорблении величества пением возмутительных песен, — лишить живота; а в силу других законов сослать на вечную каторжную работу.
— Разумеется, дело не важное; но вот оно до чего вас довело.
Государь тотчас вспомнил вашу фамилию и что вы были в Вятке и
велел вас отправить назад. А потому граф и поручил мне уведомить вас, чтоб вы завтра в восемь часов утра приехали к нему, он вам объявит высочайшую волю.
Девушка, перепуганная будущностью, стала писать просьбу за просьбой; дело дошло до
государя, он
велел переследовать его и прислал из Петербурга чиновника. Вероятно, средства Ярыжкиной не шли до подкупа столичных, министерских и жандармских следопроизводителей, и дело приняло иной оборот. Помещица отправилась в Сибирь на поселение, ее муж был взят под опеку, все члены уголовной палаты отданы под суд: чем их дело кончилось, не знаю.
Государь, раздраженный делом, увлекаемый тогда окончательно в реакцию Меттернихом, который с радостью услышал о семеновской истории, очень дурно принял Чаадаева, бранился, сердился и потом, опомнившись,
велел ему предложить звание флигель-адъютанта...
Государь не
велел наказывать Полежаева.
Вятское купечество, перебирая «апробованные» планы, имело смелость не быть согласным со вкусом
государя. Проект вятского купечества удивил Николая, он утвердил его и
велел предписать губернскому начальству, чтоб при исполнении не исказили мысли архитектора.
Государь рассердился и
велел дело окончить в три дня.
Авторитет его предшественников, однако, был еще так велик, что когда он донес о своих открытиях в Петербург, то ему не поверили, сочли его поступок дерзким и подлежащим наказанию и «заключили» его разжаловать, и неизвестно, к чему бы это
повело, если бы не заступничество самого
государя, который нашел его поступок молодецким, благородным и патриотическим.
Все эти слухи и
вести проникают в училище. Юнкера сами не знают, чему верить и чему не верить. Как-то нелепо странна, как-то уродливо неправдоподобна мысль, что
государю, вершинной, единственной точке той великой пирамиды, которая зовется Россией, может угрожать опасность и даже самая смерть от случайного крушения поезда. Значит, выходит, что и все существование такой необъятно большой, такой неизмеримо могучей России может зависеть от одного развинтившегося дорожного болта.
А больше и говорить не стал, да и некогда ему было ни с кем разговаривать, потому что
государь приказал сейчас же эту подкованную нимфозорию уложить и отослать назад в Англию — вроде подарка, чтобы там поняли, что нам это не удивительно. И
велел государь, чтобы вез блоху особый курьер, который на все языки учен, а при нем чтобы и Левша находился и чтобы он сам англичанам мог показать работу и каковые у нас в Туле мастера есть.
Думал он так: чтобы этим
государя занять, и тогда, если
государь сам вспомнит и заговорит про блоху, надо подать и ответствовать, а если не заговорит, то промолчать; шкатулку кабинетному камердинеру
велеть спрятать, а тульского левшу в крепостной каземат без сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится.
Государь Александр Павлович сказал: «Выплатить», а сам спустил блошку в этот орешек, а с нею вместе и ключик, а чтобы не потерять самый орех, опустил его в свою золотую табакерку, а табакерку
велел положить в свою дорожную шкатулку, которая вся выстлана перламутом и рыбьей костью. Аглицких же мастеров
государь с честью отпустил и сказал им: «Вы есть первые мастера на всем свете, и мои люди супротив вас сделать ничего не могут».
Платов ничего
государю не ответил, только свой грабоватый нос в лохматую бурку спустил, а пришел в свою квартиру,
велел денщику подать из погребца фляжку кавказской водки-кислярки [Кизлярка — виноградная водка из города Кизляра. (Прим. автора.)], дерябнул хороший стакан, на дорожний складень Богу помолился, буркой укрылся и захрапел так, что во всем доме англичанам никому спать нельзя было.
Государь сразу же
велел англичанам миллион дать, какими сами захотят деньгами, — хотят серебряными пятачками, хотят мелкими ассигнациями.
Платов встал, подцепил на себя ордена и пошел к
государю, а косого Левшу
велел свистовым казакам при подъезде караулить.
— Я ему
велел скакать, милостивый
государь, и вы понимаете, что я слишком уважаю мундир моей государыни, чтоб позволить запятнать его.
«После сего
государь император
повелел правящему должность государственного секретаря прочесть вслух отзыв великого князя Константина Павловича на имя председателя совета, князя Лопухина.
Из Таганрога, между тем, стали доходить о здоровье
государя неутешительные
вести.
Государь приказал
вести войска вперед.
— C'est fini, Monseigneur, courage maintenant, donnez l'exemple! [Все кончено,
государь, мужайтесь теперь, подавайте пример!] — сказал граф и
повел его под руку.
— Ваше высочество — сказал граф Литте, один из влиятельнейших членов совета, — те, которые еще не дали присяги вашему брату Константину, уверены, что сообразуются с волею покойного императора, признавая вас своим
государем. Вам одному они могут повиноваться. Итак, если ваше решение непоколебимо, то оно есть приказание, которому мы должны подчиниться.
Ведите же нас сами к присяге и мы будем повиноваться.
В это время всеобщего замешательства умов пронеслась
весть, что в военные поселения едет сам
государь император Николай Павлович.
Хотя
государь Николай Павлович был, несомненно, расположен к нему, хотя он был любимцем императрицы Марии Федоровны, знавшей, как привязан был к нему ее покойный сын, но все же граф Аракчеев хорошо понимал, что ему теперь придется разделить влияние на ход государственных дел с новыми, близкими
государю людьми, людьми другой школы, другого направления, которые не простят ему его прежнего могущества, с которыми ему придется
вести борьбу, и еще неизвестно, на чью сторону станет
государь.
— Хорошо, очень хорошо! — гнусил более обыкновенного, видимо, раздраженный граф, — молодцы гвардейцы, достойно
ведут себя, поддерживают честь мундира, на деревянных лошадках с пьяных глаз катаются. Завтра же доложу
государю. Порадую его их воинскими подвигами.
— Если я сейчас
велю из вас, извергов, тянуть жилы, что тогда вы будете говорить? То же самое и записки ваши! — с гневом воскликнул
государь.
— Ужасная! — отвечал Абреев. — Он жил с madame Сомо. Та бросила его, бежала за границу и оставила триста тысяч векселей за его поручительством… Полковой командир два года спасал его, но последнее время скверно вышло:
государь узнал и
велел его исключить из службы… Теперь его, значит, прямо в тюрьму посадят… Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и говорят, что денежные раны не смертельны, но благодарю покорно!..
Заслужил ты себе истязания паче смерти; но великий
государь, помня прежние доблести твои, от жалости сердца,
повелел тебя, особно от других и минуя прочие муки, скорою смертью казнить, голову тебе отсечь, остатков же твоих на его государский обиход не отписывать!
— В ратный-то строй пригодны, — ответил Никита Романович, — только уж,
государь, не
вели их в опричнину вписывать!
Бросились мы было к царским саням, да не допустили нас ратники, говорят: не
велел государь!
— Царь милостив ко всем, — сказал он с притворным смирением, — и меня жалует не по заслугам. Не мне судить о делах государских, не мне царю указывать. А опричнину понять нетрудно: вся земля государева, все мы под его высокою рукою; что возьмет
государь на свой обиход, то и его, а что нам оставит, то наше; кому
велит быть около себя, те к нему близко, а кому не
велит, те далеко. Вот и вся опричнина.
—
Государь, возьми назад свое слово!
Вели меня смерти предать! В голове моей ты волён, но в чести моей не волён никто!
— Какую же сказку соизволишь, батюшка-государь? — спросил он с притворным, а может быть, и с настоящим страхом. — Не рассказать ли тебе о Бабе-яге? О Чуриле Пленковиче? О Иване Озере? Или не
велишь ли твоей милости что-нибудь божественное рассказать?
Забудь,
государь, дурацкие слова мои,
вели снять с меня кафтан золоченый, одень в рогожу, только отпусти Максиму вину его!
—
Государь, — сказал он, — я не запираюсь в своем деле. Я напал на этого человека,
велел его с товарищи бить плетьми, затем
велел бить…
— Приехали мы,
государь, объездом в деревню Медведевку, как вдруг они, окаянные, откуда ни возьмись, напустились на нас напуском, грянули как снег на голову, перекололи, перерубили человек с десятеро, достальных перевязали; а боярин-то их, разбойник, хотел было нас всех перевешать, а двух станичников, что мы было объездом захватили,
велел свободить и пустить на волю!
— Лжешь ты, окаянный пес! — сказал он, окидывая его презрительно с ног до головы, — каждое твое слово есть негодная ложь; а я в своей правде готов крест целовать!
Государь!
вели ему, окаянному, выдать мне жену мою, с которою повенчан я по закону христианскому!
—
Государь! — продолжал Малюта, — не
вели…
—
Государь,
вели оттащить этого дьявола! Хомяк у нас лучший человек во всей опричнине!
—
Государь, — сказал он, — ты дозволил ворогу моему поставить бойца вместо себя; дозволь же и мне найти наймита против наймита, не то
вели отставить поле до другого раза.
—
Государь, — сказал, помолчав, Григорий Лукьянович, — ты
велишь пытать Колычевых про новых изменников. Уж положись на меня. Я про все заставлю Колычевых с пыток рассказать. Одного только не сумею: не сумею заставить их назвать твоего набольшего супротивника!
—
Государь, — продолжал Морозов, не вставая, —
вели позвать Афоньку. Пусть при мне даст ответ твоей милости!
— Что ж, — ответил Вяземский с решимостью, —
вели мне голову рубить,
государь!
— Батюшка-государь! — сказали они, упав на колени, — не взыщи за нашу грубую, мужицкую речь! Не
вели нам головы сечь, по неведенью согрешили!
—
Государь, — произнес Малюта в сильном волнении, — между добрыми слугами твоими теперь много пьяных, много таких, которые говорят, не помня, не спрошаючи разума! Не
вели искать этого бражника,
государь! Протрезвится, сам не поверит, какую речь пьяным делом держал!
— Вяземский не опричник, — заметил царевич. — Он вздыхает, как красная девица. Ты б, государь-батюшка,
велел надеть на него сарафан да обрить ему бороду, как Федьке Басманову, или приказал бы ему петь с гуслярами. Гусли-то ему, я чай, будут сподручнее сабли!
—
Государь, — сказал он, вставая, — коли хочешь ведать, кто напал на нас, порубил товарищей и
велел избить нас плетьми, прикажи вон этому боярину назваться по имени, по изотчеству!